// вы читаете...

Кино и искусство

Василий Аксенов

О культуре написания и исторической достоверности

6 июля 2009 года, после продолжительной болезни в Москве, в НИИ им. Склифосовского скончался Василий Павлович Аксёнов. Говорят, что о мертвых либо хорошо, либо ничего, однако про этого известного шестидесятника уже сказано слишком много хорошего. В частности, в недавней передаче «Пусть говорят» с Андреем Малаховым, целая плеяда современных литераторов, таких как Виктор Ерофеев и Михаил Веллер, пели дифирамбы великому советскому писателю. Наверное, по этой причине я решил высказать иное мнение по поводу творчества этого писателя.Для анализа давайте возьмём его книгу «Московская сага» не потому, что она о Сталине, а потому, что именно этот роман-эпопея считается вершиной творчества писателя, кроме того он был не так давно экранизирован.

Сам не понял, что написал

Об исторической достоверности романа и говорить, наверное, не стоило бы (шестидесятник он и есть шестидесятник), если бы автор на неё не претендовал. Однако мы видим произведение, написанное на основе «реальных» событий, в сюжет которого вплетены реальные исторические персонажи. Причем один из вымышленных героев, Борис Никитич Градов, явный прототип лечащего врача Сталина, В.Н. Виноградова. Что же предлагает своему читателю исторический прозаик А.П.Аксёнов?

В первую очередь главный герой романа – врач, поэтому много места уделяется медицине. В этом отношении неслучайно, надо полагать, попадание в роман истории о якобы убийстве М.В.Фрунзе на операционном столе во время удаления язвы по приказу, «естественно», Сталина. По крайней мере, автор уверен, и уверяет в этом своих читателей, что операцию делать необходимости не было. И вот тут вопрос: на чем основывается эта уверенность А.П.Аксёнова? На словах самого Фрунзе? Вроде бы перед операцией он успел сказать некому абстрактному врачу о том, что его хотят «зарезать». Что ж, вчитаемся повнимательнее в этот эпизод в обработке А.П.Аксёнова:

«Фрунзе на мгновение отвёл в сторону его стетоскоп и прошептал почти прямо в ухо:

– Профессор, мне не нужна операция! Вы понимаете? Мне ни в коем случае сейчас не нужна операция…
Глаза в глаза. Белок самую чуточку желтоват. Веко на секунду опускается, давая понять, что профессору Б.Н. Градову оказывается полное и конфиденциальное доверие».

Ну ладно, предположим с большой натяжкой, что подобный инцидент и вправду имел место, но кто сказал, что Михаил Васильевич боялся намеренного покушения. Скорее он боялся операции как таковой. Боялся панически и подтверждение тому можно найти всё в том же рассматриваемом нами романе: «Боль была незначительной, но страх, что за ней последует другая, более сильная, и что он оскандалится перед Политбюро, больше того – тут вдруг впервые как бы выкристаллизовалось, – даст увести себя «под нож», этот страх будто выбил пол у него из-под ног».

Но самое интересное чуть дальше: «Он (имеется в виду главный герой романа – профессор Борис Никитич Градов) вдруг осёкся, поражённый догадкой… – малейшая передозировка, и… – Он опёрся плечом о ствол сосны и тяжело задышал.

«Как это я раньше не догадался, – думал он. – Эфир в смеси с хлороформом. Вогнали в своего командира лишнюю бутыль проклятой смеси, и дело было сделано. Да-да, припоминаю, тогда ещё мелькнуло, что пахнет эфиром сильнее, чем обычно…»»

Вот и я позволю себе воскликнуть: «Как это ты раньше не догадался, умнейший Градов?! Или ты не такой умный, каким тебя хочет представить писатель Аксёнов?». А действительно – выходит, профессора переиграли не только его коллеги, чьи знания и умственный потенциал были куда как ниже его, но и энкавэдэшники со своим не законченным низшим образованием. А может, никакого убийства не было, просто остальные учёные, как, собственно, и он, Градов, не догадались? Такую мысль «естественно» шестидесятник А.П.Аксёнов даже не допускает.

Как видим, при внимательном прочтении романа, из написанного вытекает прямо противоположное тому, что задумал написать автор. Грубо выражаясь, А.П.Аксёнов сам не понял, что он написал. И нас ещё пытаются убедить, что роман писал гений?

Маразм крепчал
Однако дальше твориться и вовсе какая-то, простите, ахинея. В одном эпизоде выведены целых две исторических несообразности:

«Месяца три назад на ближайшей даче в Кунцево среди ночи у генерального секретаря начались конвульсии. Мелькнула даже мысль – не умираю ли? Не за себя было страшно, а за дело. Историю, конечно, не остановить, но затормозить можно, и надолго: не каждый год появляются такие последовательные и упорные вожди, люди такого колоссального кругозора, как этот данный мученик конвульсий, бедный мальчик Сосо; немного стало уже путаться в голове. Конвульсии возникли не на пустом месте. Началось все с большого банкета в честь покорителей Арктики, где, кажется, слишком много покушал. Оттуда поехали на дачу к вновь назначенному наркомвнуделу, земляку Лаврентию. Там, в более интимном кругу, много пили, танцевали с подругами. Стула, однако, не было, а вот аппетит опять появился. К утру Берия накрыл такой стол с кавказскими деликатесами, что удержаться от нового обжорства Сталин не смог. Комбинация орехового сациви и карских шашлычков под соусом ткемали всегда способствовала закреплению, однако прежде Сталин умел справляться с этим досадным, «ридикюльным», как когда-то в семинарии говорили, вздором без посторонней помощи, дедовским способом, при помощи двух пальцев. На этот раз дедовский способ не помогал. Дни проходили за днями, но облегчения они не приносили. Сталин тяжелел, мрачнел, на заседаниях правительства то и дело приходил в ярость, требовал немедленной очистки страны от всех, от всех врагов народа! Сказать постоянно дежурившим возле него врачам энкавэдэ, что его мучает, он не решался: никакого не было желания произносить перед этими олухами слово «запор», выставлять вождя трудящихся в «ридикюльном» положении. Врачи же, в свою очередь, дрожали от страха, боясь сделать в адрес великого вождя такое позорное предположение. День за днем Сталин героически боролся со свалившимся на него испытанием. Уходил в свои личные комнаты, куда никому доступа не было, часами сидел на толчке, просматривал старые газеты со статьями ныне арестованных товарищей по оружию, убеждался в своей правоте – правильно арестованы товарищи! – ждал блаженного мига. Блаженный миг не приходил, живот казался ему вместилищем свинца, вернее, сплошным куском свинца. В голове стало уже путаться, посещали какие-то мысли о матери, а это значит – путается в голове, свинец подпирал уже под горло, разделить бы его по девять граммов, роем пустить по свету, то есть не остается сомнений в том, товарищи, что налицо перед нами явные признаки свинцового отравления, о котором нередко предупреждали большевики. В такой вот момент он распахнул дверь, крикнул: «Доктора!» – и повалился на тахту».

Прерву гения. Это когда же Сталин так обжорствовал? Все люди, лично знавшие Сталина, утверждают, что он был весьма умеренным в еде и питие. Однако продолжим читать бессмертный роман:

«Голый Сталин теперь лежал перед ним. Он начал пальпировать совершенно каменный под слоем жира живот. В этот как раз момент началась очередная конвульсия. По клеенке из-под Сталина поползла скудная жижа. Отдельно от всего тела плясал на правой ступне шестой пальчик. Градов оторвал взгляд от этого редкого явления и посмотрел в лицо больного».

Это что там плясало отдельно от всего тела на правой ступне Сталина? Я думаю не надо напоминать читателю, что по данным полицейских осмотров у вождя были всего лишь сросшиеся два пальца. Такой маразм мог написать только гений. Не говоря уж о том, что описано всё это похабно, грязно и некультурно:

«Стоящие рядом три человека с лицами борзых собак ловили каждое его слово. Через двадцать минут из больницы привезли двух медсестер со всем необходимым. Борис Никитич наладил восходящую клизму, сделал несколько уколов – эуфилин в вену, камфору под кожу, магнезию внутримышечно. Комбинация подействовала немедленно, сняла напряжение, расслабила гладкую мускулатуру, снизила кровяное давление, упорядочила ритм дыхания и пульс. Клизма тоже делала свое дело, через несколько минут состоялся прорыв линии обороны, пролом вавилонских стен, называйте это как угодно, но только не выходом сталинского дерьма. Между тем дерьмо шло и шло, сестры не успевали менять и выносить судна, победоносно лопались пузыри газа, с ревом, подобным дальнему камнепаду, пробуждалась перистальтика. Смрад шел разнородными волнами, ибо каждый выходящий слой нес свое. К нему нельзя было привыкнуть, надо было просто сказать себе, что так обстоят дела».

Да, красиво пишет классик русской словесности, ничего не скажешь.

Культура и бескультурье

Кстати, ещё о культуре написания. Автор этих строк в некотором роде сам писатель. Я знаю некоторые правила и каноны написания романов. Так вот хочу заметить, что А.П.Аксёнов нарушил ряд принципиальных заповедей писателя.

Поясню о чём речь. Дело в том, что в книгах, особенно если мы говорим о современных криминальных романах, в которых действуют злодеи, не обойтись без ругательных выражений. Так я лично читал в одном произведении, как злодей приказывает своим подручным подвесить героя «за яйца». По моему глубокому убеждению, такие выражения обязаны присутствовать, иначе роман получится не убедительным. Право же нелепо выглядит злодей, который говорит: «Не соблаговолите ли вы, милостивый государь подвесить вон того господина за причинное место. Ну, пожалуйста, а?». Нет, он скажет именно так, как сказал бы в жизни, а не иначе, потому что любое смягчение в этом случае вызовет у читателя здоровый и продолжительный смех. Однако это допустимо только в случае, если это говорит герой. Никогда, ни при каких обстоятельствах выражаться не должен автор книги. Это уже признак бескультурья.

Вот теперь, исходя из вышесказанного, вчитайтесь в следующий текст из книги «Московская сага»:

«Берия перетащил обмякшую девицу на тахту, начал раздевать. Она по-детски бубукала вишневыми губками, иногда повизгивала поросеночком. Какое ужасное белье они тут носят в этом городе. От такого белья любое желание ебать пропадает, понимаете ли. Комбинашка самодельная в горошек, штанишки розовые, байковые, кошмар… Еще хорошо, что девчонки укорачивают эти штанишки, обрезают их повыше резинок, которые безбожно уродуют их ляжечки. Безобразие, никакой у нас нет заботы о молодежи. В первую очередь надо будет наладить снабжение женским бельем. Он раскрыл штанишки, прижал к носу. Пахнет неплохо, парное, чуть кисленькое, по шву немного какашечкой потягивает, но это естественно в таком-то белье. Желание стремительно увеличилось. Сейчас надо всю ее раздеть и забыть про социальные проблемы. В конце концов имею я право на небольшие наслаждения? Такой воз на себе тащу!

Он раздел Люду догола, вот тут уже все первосортное, стал играть ее грудями, брал в рот соски, поднял девушке ноги, начал входить, вот сейчас, наверное, заорет, нет, только лишь улыбается в блаженном отключении, какое-то еврейское имя шепчет – и тут они! Не-е-т, теперь, как видно, по Москве целки не найдешь!

Тут Берия понял, что приходит его лучшая форма, блаженное бесконтрольное либидо. Теперь полчаса буду ее ебать без перерыва. Даже жалко, что она в полубессознательном состоянии, лучше бы оценила. Эти порошки из спецфармакологии немножко все-таки слишком сильные. Он стащил с себя халат и увидел в зеркале восхитительно безобразную сцену: паршивый, с отвисшим мохнатым брюхом старик ебет младую пастушку. В верхнем зеркале зрелище было еще более захватывающим: желудевая плешь, складки шеи, мясистая спина, по которой от поясницы к лопаткам, что твои кипарисы, ползут волосяные атавизмы, видна также розоватая, ноздреватая свинятина ритмично двигающихся ягодиц. А из-под всего этого хозяйства раскинулись в стороны девичьи ножки, ручки, виднеются из-за его плеча затуманенные глазки и стонущий рот; такая поэзия! Жаль только, что нельзя одновременно осветить и наблюдать главные участки боевых действий. Эта техника у нас пока не продумана.

Берия таскал Люду Сорокину вдоль и поперек необъятной тахты. Иногда, для разнообразия, переворачивал девушку на животик, под лобок ей подсовывал подушку, сгибал ноги в желаемую позицию: вот идеальная партнерша – горячая кукла!

Влагалище у нее слегка кровило. Недостаточно разработано. Этот Исаак Израилевич недостаточно еще девушку разработал. Ничего, в недалеком будущем в нашем распоряжении окажется идеальное влагалище! Для пущего уже куражу Берия начал щипать Люду Сорокину за живот, причинять боль, чтобы заплакала. Не заставила себя ждать, разрыдалась сквозь эмгэбэшную фармакологию. Какая красота, мени дэда товтхан, кавказский злодей, понимаешь, ебет рыдающее русское дитя!

И вот наконец подошло то, о чем Берия Лаврентий Павлович, названный через четыре года на июльском пленуме ЦК в речи Хрущева Н.С. наглым и нахальным врагом СССР, всегда мечтал в казематах и углах своей плохо освещенной души. Исчезли все привходящие, дополнительные мотивы его ненасытной похоти. Забыв о своем всесильном злодействе и о всей прочей своей мифологии, столь скверно всегда его возбуждавшей, – я, мингрел, могу любую русскую бабу ебать, могу любую превратить в блядь, в рабыню, в трофей, могу расстрелять, могу помиловать, могу пытать, могу хорошую квартиру дать, французское белье, родственников освободить из-под стражи или, наоборот, всех втоптать в вечную мерзлоту, – забыв обо всем этом, он вдруг просто ощутил себя мужчиной, жарким и страстным, влюбленным в мироздание, открывшееся ему всей своей промежностью, то есть в Женщину, товарищи, с большой буквы.

Кто хорошо это понимает, так это Петр Шария, думал Берия, умиротворяясь рядом с бормочущей сквозь забытье девчонкой, вытирая свой горячий еще отросток ее рубашечкой в горошечек. Хорошо, что я его тогда вытащил из когтей этого большевистского мужичья. Экую, видите ли, нашли измену – пессимистические стихи, посвященные умершему от туберкулеза юному сыну. В глубине особняка, ему показалось, слышался визг законной супруги. Закатывает истерику. Требует, чтобы ее пропустили в будуар. А если я сейчас прикажу ее пропустить, испугается, спрячется наверху. Дождется, что привяжу ее в саду к березе и выпорю ногайской плетью. Гордая Гегечкори, чучхиани чатлахи! Кто вам сказал, что второй человек государства должен быть под каблуком у фригидной бабы?»

Мало того, что пошло, грязно и попросту противно описан акт сексуального насилия, мало того, что маньяком и зверем показан Л.П.Берия (это, в общем, не удивительно), так автор ещё и употребляет матерные выражения, подчеркну – автор, а не его герой. А вот это уже бескультурье в чистом виде.

Кстати, и заканчивает роман А.П.Аксёнов также:
«Сталин между тем в виде великолепного жука-рогача, отсвечивая сложенными на спине латами, пополз куда-то в сверкающей траве. Он ни хера не помнил и ни хера не понимал».

Я завершаю свой анализ книги А.П.Аксёнова «Московская сага». Как мне кажется, я был крайне тактичен в отношении покойного. Ни разу не позволил себе неуважительно отозваться о писателе. Не употребил ни одного грубого слова в его адрес. Я всего лишь привел ряд цитат из его собственной книги. Решать же кто перед нами классик русской словесности или… я предоставляю читателю.

Обсуждение

Комментариев нет на запись “Василий Аксенов”

Написать комментарий